Слепок памяти — текст рассказа

– Когда с меня сорвали шлем, светя в лицо фонарем, я с трудом вспомнил, кто я вообще такой, и где нахожусь.

Следующие слова капитана дошли до меня как будто по трубе. Казалось, звуки резонируют от стенок.

– Да… что уж тут, нашим сотрудникам стоило действовать мягче, но случай уникальный, сами понимаете… мы хотели как можно раньше вытащить своих граждан из этого пагубного… гм… Пожалуйста, сообщите, если что-то вспомните. И вообще, если будете себя плохо чувствовать, или будут другие странности… Можете звонить напрямую мне… – он протянул визитку.

– Капитан…

– Слушаю.

– Что происходит? Вначале теракт на заводе, теперь это… За этим стоят сепаратисты?

– Вы же знаете… я всего лишь полицейский. Но… иногда жалею, что не солдат. Или не генерал. Если бы за каждый их теракт мы сжигали бы квартал желтой зоны… они, видать, подумали бы дважды.

* * *

Автобусы еще не ходили, и я решил пройтись. Занимался рассвет, а ночь, похоже, была ветреной, и ветер разогнал запах, оставшийся после кислотного дождя. Вдалеке виднелся огрызок высотки. Верхняя часть почернела и частично обрушилась. На том, что осталось от верхушки, заиграли солнечные лучи. Где-то далеко за моей спиной, еще невидимое мне, вставало солнце.

Улицы были пусты, но мне вдруг показалось – впервые, – что они таят угрозу. Среди нас скрывались террористы, готовые убить десятки и даже сотни невинных людей, готовые лезть нам в голову и записывать туда всякую дрянь. Что они записали? Не знаю.

Меня снова знобило. То ли от холода, то ли от усталости. Страшно хотелось спать. Глаза забегали, выхватывая крыльцо у подъезда под навесом, каменные скамейки, источенные кислотой. Хотелось растянуться, закрыть глаза и вздремнуть – хоть минутку.

Пикнул коммуникатор. Я взглянул на экран. Имя собеседника было скрыто, но горела маленькая зеленая иконка щита – символ правительства Города.

«Доброе утро, Глеб. Уже не спите? Пожалуйста, ждите там, где находитесь. Маркелов».

Маркелов, Маркелов… Сегодня утром я туго соображал. Маркелов?

Я все вспомнил. Конечности закололо от адреналина, я мигом собрался. События последней ночи разлетелись по темным углам и поблекли при свете утра. Возможно… очень возможно, скоро я узнаю, будет ли моя дочь жить.

Автомобиль подкатил бесшумно. Средняя дверь отъехала вверх, пуская меня внутрь.

Полковник Маркелов сидел напротив – сухонький усатый мужик лет пятидесяти. Простой серый мундир, липучки для знаков отличия пусты.

– Приветствую, – он наклонился вперед, пожимая мне руку. Голос его оказался неожиданно мягким. – Если позволите, я сразу… сразу к делу. Резервные тела, разумеется, у нас есть… у лидеров страны тоже есть дети. Но понадобится некоторое время, чтобы получить разрешение.

Я молчал и боялся пошевелиться.

– Процесс уже запущен… сегодня ночью. Он может занять несколько дней.

– То есть… вы сможете выделить тело для моей дочери?

– Да, об этом я и сказал.

Когда-то, когда мне было восемь, за меня во дворе вступился Леха. Он никого не бил – ему это было не нужно. Достаточно было сказать пару слов. И сейчас, в точности как тогда, я ощутил себя в огромных могущественных руках. Сладостное чувство – тепло, поднимающееся от живота к горлу. Я подавил желание рассмеяться.

– Наберитесь терпения, – сказал Маркелов. – Врачи сделают все необходимое, чтобы девочка не умерла, пока мы готовим тело… и получаем необходимые документы. – я молчал, и он добавил – еще мягче, чем раньше: – Глеб, мы своих не бросаем. К тому же, хирургам нужна практика. Именно с детьми. Да вы и сами знаете! Мы должны поддержать: и ради вашей дочери… и ради других детей.

Полковник кивнул мне, постучал пальцем по внутренней панели двери, и она вновь отъехала вверх. Напоследок я еще раз пожал ему руку, постаравшись вложить в этот жест благодарность, которую ощущал.

Когда я вылез наружу, солнце светило уже по-настоящему. Я смотрел вслед отъезжающему автомобилю. На меня вдруг навалилась дикая усталость. Похоже, организм мобилизовал последние силы для разговора, а теперь сдал окончательно. Сама моя личность ускользала от меня.

Я доковылял до ближайшей каменной скамейки – в тени пятиэтажки. Упал на нее животом, свесив руки по бокам. Камень упирался мне в скулу и нос. Мне подумалось, что, если потерпеть, то камень размягчится и разрушится, как от кислоты. Тогда он примет форму, идеально подходящую под мое лицо.

Шагаю в коридор. Целый этаж бывшей школы переоборудован под госпиталь. В палате – бывшем учебном классе – кто-то кряхтит и стонет. Скорее всего, Семеныч – мучается после удаления селезенки. Кеторол обещали на днях, но, скорее всего, вся партия отправится к бойцам.

Судить Шведа нельзя: правительство не скупится на подачки падальщикам, и их развелось как грязи. Если мы не защитим себя сами, то скоро отправимся в холодильники – все до единого.

Да, у Шведа всегда был порядок с расстановкой приоритетов. В том числе благодаря этому мы до сих пор живы. И если Семенычу из-за этого придется мучиться от боли – значит, так и будет.

Говорят, сами падальщики называют себя охотниками. Их и впрямь интересуют не трупы, а живые… Выстрел транквилизатором, доставка в форт. А там – медосмотр, смертельная инъекция, консервация, холодильник. И лучше бы бойцам Шведа нас защитить! Иначе и мне придется брать в руки оружие. И если я пойму, что Катя достанется падальщикам, раньше сам пристрелю ее.

Кроме собственных бойцов, Шведу приходится платить и командирам правительственных войск. Медикаменты и другая помощь давно не раздаются бесплатно.

От нашего полиса до Стены – семь с половиной километров. Солдатам правительства без мазы отъезжать далеко от Города: зачем рисковать, когда можно передать груз в ближайшем месте, не просматриваемом камерами? Так что бойцам Шведа часто приходится пробираться к месту встречи через враждебную зону, кишащую мародерами и падальщиками.

Некоторым полисам в этом плане проще – тем, что ближе к Стене. Но они первые попадут под раздачу, если начнется полномасштабное наступление. Военные прикажут местным очистить зону, а потом подключат артиллерию, дроны и танки и убьют всех, кто остался. По периметру установят пулеметные гнезда и поэтапно обнесут стеной новую территорию, включив ее в свои владения. Так этот гигантский спрут пожирает земли.

Мы с Коневым сидим в углу столовой. На столе – теплая водка и сушки. Конев, в засаленном черном фартуке, сгорбился на стуле и крошит сушку. Хихикает. Говорит, что на захваченные территории власти всегда заселяют несколько семей: они должны изображать местных, осчастливленных тем, что оказались под крылом правительства. Иногда это бывшие солдаты, получившие новые тела, а иногда – просто жители других районов.

Правда ли это, или Конев выдумал это ради одному ему понятной шутки – пес его разберет. А если и правда… зачем знать эти мерзости? Как это нам поможет?

Кажется, Конев чувствует, что неприятен, и наслаждается этим. Не зря Швед его недолюбливает… Но в нашем деле – не до личных симпатий. Никто кроме Конева не имеет столько связей среди подонков всех мастей: солдат, контрабандистов, наемных убийц… говорят, даже падальщиков. И он наверняка понимает: раз я пью с ним, значит, мне что-то от него нужно. А что? Что мне от него нужно? Что-то очень важное, не могу вспомнить… Ах да, тело для Юли.

Все мое нутро сотрясается, и меня вырывает из сна. Я съезжаю со скамейки вбок и упираюсь рукой в землю, чтобы не упасть. Меня крепко берут за локоть и поднимают. Зрение кое-как фокусируется. Трое полицейских в броне. Один из тех, что сзади, держит наготове автомат.

– Здравствуйте, гражданин. Назовите себя.

Мысли путаются, и мне не сразу удается объяснить им, кто я такой. Проверяют мое удостоверение и отпускают. Я ухожу спокойно, а лишь оказавшись за углом, начинаю бежать.