Спустя несколько минут внизу вновь показались две точки: Света с Юлей догоняли броневик. Юля совсем разыгралась и змейкой бежала справа по обочине, огибая какие-то невидимые мне трещины или ямки.
Шеф повел пальцем вверх, и картинка чуть приблизилась. Я видел, как Света сделала какое-то движение рукой: похоже, подзывала Юлю к себе. А Юля пробежала вперед и остановилась справа от броневика, пытаясь разглядеть свое отражение в его тусклых стенках. Света снова протянула руку: «иди сюда». Юля успела сделать шажок назад, и вдруг картинка задрожала. По изображению пошли искажения. С небольшой задержкой в углу экрана вспыхнул значок, показывающий критический уровень опасности. Земля стала приближаться: дрон экстренно снижался, чтобы занять свое место в люке броневика. В следующее мгновение картинка пропала.
* * *
На заводе «Агростарт» произошел взрыв и мощный выброс химикатов. Один из резервуаров разрушился, и стометровый столб белого пара вырвался вверх. Он был виден из многих районов, и в первые несколько минут людей парализовал ужас. Через пятнадцать минут власти объявили голубой уровень тревоги: горожане должны были укрыться в помещениях и надеть респираторы. У нас в Управлении протокол отличался: бункер закрывался на выход, а всем сотрудникам нужно было приготовить респираторы и иметь их при себе.
Я попытался связаться со Светой по видеосвязи, но она была вне доступа. Побарабанил пальцами по столу. Вдруг вспомнил, что врач, к которому она вела Юлю, заседал где-то в восточном округе. Вскочил. Снова сел, взялся за коммуникатор. Снова вскочил. Пошел к шефу.
В следующие два часа я непрерывно пытался достучаться до Светы, а заодно связался со всеми общими знакомыми. Знакомые в основном были доступны, но про Свету ничего не знали. Егоренков отправил сообщение кому-то из полиции. Официальных заявлений власти еще не делали, но он уже получил сведения о нескольких десятках погибших и пострадавших. «Крупного загрязнения городской территории удалось избежать, большая часть веществ ушла в атмосферу»… неважно, пока что это неважно.
Еще через час пришло новое сообщение. Их нашли. Благодаря ID-чипам опознание жителей зеленой зоны осуществлялось просто. Света была уже в морге – погибла в момент взрыва. Юля – в городской больнице с химическими ожогами. Как сказали, ее прикрыл от взрыва полицейский грузовик. Тогда я не понимал, что это за грузовик. И что вообще происходит. Бросился наружу – из кабинета шефа, мимо столов, к лифтам. Но Егоренков, а за ним другие люди стали хватать меня за руки, за туловище. Плохо помню, не хочу вспоминать, но нужно – чтобы вы знали. Кто-то сжимал в руке шприц. Я то ли почувствовал укол, то ли у меня свело выкрученную руку. Я все твердил, что мне нужно туда.
– Куда? – морщинистый лоб шефа блестел от пота.
– В больницу.
– Уверен? – он внимательно смотрел на меня. И, кажется, увидел-таки то, что требовалось.
Меня повезли в больницу. Голубой уровень тревоги еще не отменили, но Егоренков и не такое может. По дороге я немного пришел в себя после транквилизатора. Думать толком не получалось, и я понимал только одно: мне нужно увидеть Юлю.
Водитель слушал новости. Число раненых приближалось к сотне. Состояние их сильно отличалось в зависимости от расстояния до эпицентра взрыва. Но все, кто попал в пятисотметровую зону, получили ожоги, несовместимые с жизнью. Спешно готовились операции по трансплантации мозга выживших в здоровые тела.
Гриша, вызвавшийся ехать со мной, хлопнул водителя по плечу и попросил выключить. Я воспринимал все как-то… не то чтобы отстраненно, а скорее, раздельно. Были новости об аварии – весьма жуткой, судя по всему. И была потребность: как можно скорее увидеть дочь. Одно с другим не особенно складывалось.
Въезд в больницу предназначался только для спецмашин, но водитель и тут проскочил, улучив момент, чтобы никому не мешать. Дверь авто отъехала в сторону.
В воздухе висело напряжение. Из-за духоты я никак не мог нормально вздохнуть. То ли остаточное действие укола, то ли собирался кислотный дождь. Гриша сунул мне в руки вещмешок со средствами защиты, я едва осознал это. Вход в приемное отделение охраняли двое полицейских в броне и шлемах с матовыми стеклами – верный знак, что случилось нечто серьезное. Гриша показал им служебное распоряжение, и мы вошли.
Мимо нас по коридору со всех ног промчалась медсестра. Следом, громыхая, проехала автоматическая тележка с панелью, на которой в мягких зажимах были установлены пробирки и ампулы. Мы прошли к терминалу.
Грише пришлось вводить 10-значный код безопасности со служебного распоряжения, чтобы получить доступ к списку пациентов. Чтобы дышать в этой духоте, мне пришлось распахнуть рот. Мещерякова Юлия нашлась – в реанимации на третьем этаже.
Стоим у пластиковой двери с окошком. «Опасно» – горит табличка. Тяну руку к двери, но Гриша вцепляется в меня, будто клещ. Надоел – хочу сбросить его руки, но не получается. Вглядываюсь сквозь стекло. Внутри четыре койки. На всех – люди в кислородных масках. Кожа красная, в ожогах. Юля лежит в углу. Над ней склонился человек непонятного пола в резиновом костюме и респираторе – протирает кожу губкой.
По коридору подходят врачи – их респираторы сдвинуты наверх. Просят отойти. Я шагаю ровно, но Гриша все не отпускает меня, будто я пьяный или вроде того.
Сижу на пластиковом сиденье и смотрю вниз. Света… надеюсь, она не успела ничего почувствовать. Если бы она выжила, если бы только она выжила, то получила бы новое тело. Все, кто выжил, получат. Все, все… но есть загвоздка. Спинной мозг изменяется с возрастом: уменьшается толщина центрального канала, увеличивается масса. К двадцати годам эти параметры стабилизируются, что позволяет пересадить в тело взрослого мозг старика. Но не мозг ребенка. А детских тел… Да, детских тел нет. Слишком мало детей умирает в медицинских фортах, слишком мало родителей завещают их тела правительству.
Слишком мало? Кажется, таких случаев не было вовсе. И точно не было ни одной операции по пересадке мозга ребенка. Но я обязан… обязан прямо сейчас…
Извините. Даже когда я просто вспоминаю об этом, у меня начинается что-то вроде лихорадки.
Мне нужно было поговорить с шефом – главным и самым сильным моим защитником, к которому я мог обратиться лично. Гриша отошел поговорить с врачами, а я по лестнице спустился на первый этаж. Небо за окнами потемнело. Загудели сервомоторы на рамах, и защитные панели стали сходиться. Присев, я распустил резинку на вещмешке. Натянул защитные бахилы до колен, руки просунул в рукава желтого плаща, кончающиеся резиновыми перчатками. Респиратор повесил на шею. Встал, толкнул двумя руками двери и оказался на улице.
Шаг, еще шаг. Толстые резиновые подошвы бахил шаркают по земле. Кроме этого – ни звука. Воздух сгустился, все вокруг съежилось в ожидании дождя.
Выхожу за ворота больницы и наугад поворачиваю направо. Я не знаю, в какой стороне Управление, но мне нужно увидеть Егоренкова. Сверху, издалека, доносится едва слышное жужжание. Запрокидываю голову. Дроны, десятки дронов, будто вороны – вереницы их извиваются и стягиваются к одной точке. Куда-то туда – вперед, за дома. Очевидно, они возвращаются в штаб, чтобы укрыться. Значит, я иду в правильном направлении.
Прямо перед моим лицом падает капля. Поспешно опускаю голову и накидываю капюшон. Тап, тап, тап – новые капли. Одна попадает мне в плечо. В макушку. Снова в плечо. Поднимаю респиратор. Небо проливается кислотой. Кислота течет по моим рукам, по капюшону, по накидке. Даже сквозь респиратор чувствуется запах жженого поролона.
На улице совсем темно. Ни автобуса, ни человека. Смотрю в одну точку, стараясь не потерять направление к штабу.