Борьба или Бегство. Часть 1, глава 1

Унижения продолжались месяц за месяцем. Нервы мои натягивались всё сильнее. Несмотря на это, я старался сохранять внешнюю невозмутимость. Когда мне казалось, что нервный срыв уже близок – приходили каникулы. В это время я не общался с одноклассниками и старался верить, что Глеб про меня забудет. Но учёба возобновлялась, а вместе с ней – и мои унижения. Из-за постоянного ожидания удара я стал по-настоящему дёрганым. Напряжение и страх преследовали меня везде и достигали своего пика при приближении к школе. Даже уснуть мне теперь было непросто, особенно если в помещении находился кто-то ещё.

Всю последнюю четверть мои мысли занимало одно: лето. Глеба угрожали выгнать из школы за плохую успеваемость, но это было бы слишком хорошо, и на такое надеяться не приходилось. Тем не менее, три месяца без него – это же целая вечность. Мечты об этом помогали мне продолжать терпеть. И я дотерпел: седьмой класс закончился.

* * *

Лето, помимо свободы от Глеба, принесло и свои трудности. Родители отправили меня в подростковый лагерь в Турцию, где я продолжал вести себя в привычном стиле и немедленно обзавёлся новыми врагами. Меня начали шпынять, но почему-то здесь администрация всё же вмешалась, и из жертвы я превратился в обыкновенного изгоя: другие подростки попросту перестали со мной общаться, только оскорбляя и смеясь в спину. Появился новый срок, ради которого стоило терпеть: окончание смены. По сравнению с учебным годом это было сущим пустяком. После возвращения я заявил родителям, что больше этим летом никуда не поеду.

Восьмой класс начался так, будто летних каникул и не было. Все общались друг с другом как обычно, а Глеб привычно продолжил охоту на меня. Запас душевных сил, накопленный за время отдыха, оказался исчерпан уже за сентябрь. Страх и беспомощность поработили меня, полностью вернув к образу мыслей жертвы. В первой половине седьмого класса я надеялся, что Глеб рано или поздно оставит меня в покое, затем меня поддерживали мысли о лете – огромном отрезке времени, за который могло прийти спасение. Теперь же никакой надежды не оставалось, а впереди был новый учебный год, который обещал попросту добить меня.

Утро третьего октября началось непримечательно. Звучали какие-то отголоски матерной песенки в мою честь, но это был сущий пустяк. К тому же пел её не Глеб, а Костя. После второго урока мы с Никитой и Димой вместе спустились в столовую. Взяв свои завтраки – бутерброд и сок – мы уселись втроём за один столик. Я расправился с бутербродом и потягивал сок через трубочку. Внезапно на мой затылок обрушился удар. Голова дёрнулась вперед, от неожиданности я сжал пакет сока, и он брызнул мне в нос. Тут же мой стул резко выдернули назад, и я повалился на спину. Сок вылился на рубашку. Кое-как я перевернулся на живот и встал, откашливаясь. Передо мной стоял Кадыков.

– Ой, Мишутка, прости. Я тебя не заметил! Надеюсь, не будешь мамочку звать?

Со всех сторон послышались смешки. За сценой наблюдала вся столовая. Друзья продолжали невозмутимо есть, будто не замечая происходящего. Я медленно помотал головой.

– Какой молодец! – сказал Глеб. – А теперь садись, ешь.

И он плюнул мне в лицо. Плевок пришёлся выше и попал в волосы. Я застыл.

– Ой, парни, вас не задел? – спросил Глеб у Никиты и Димы.

– Глеб, иди уже за свой стол, надоел, – ответил Никита.

Глеб, отходя, подмигнул и хлопнул меня по плечу. Ни на кого не глядя, я поднял свой портфель и отправился в туалет – отмываться.

На четвёртом этаже у нас сегодня не было уроков, и шанс встретить знакомых был невелик. Я отмыл волосы и рубашку, залитую соком. Из заляпанного зеркала глядело моё отражение. Волосы и рубашка промокли насквозь, делая из меня мужественного героя, спасшего девушку из реки или сражавшегося с врагами под дождем. На самом же деле я был жалким козлом отпущения, которого двоечник унизил перед всей школой. До начала этого кошмара я часто красовался перед девочками в классе, пошло и небрежно шутил. Теперь на их же глазах меня топтали, как половую тряпку.

Прозвенел звонок.

Остаток дня прошёл будто в трансе. Мной завладела одна мысль – всё, дальше терпеть нельзя, нужно что-то сделать. Неважно, что – лишь бы прекратить унижения. Вернувшись домой, я закрылся на защёлку и улёгся на спину – прямо на пол. Взгляд скользил по узорам на потолке, и некоторое время спустя мысли потекли столь же размеренно. На меня снизошло спокойствие. Похоже, черта была достигнута, и вместе с этим пришло осознание, что за чертой было что-то ещё. В нынешней ситуации цепляться было больше не за что, и мне открывались новые возможности, ранее невидимые.

Отбросив эмоции, мог ли я утверждать, что быть избитым – хуже, чем быть униженным? Разве не этого – защиты своей чести – я ожидал от Серёжи, смотря на его мучения?

«Глеб убьёт тебя», – говорил страх.

«Да неужели?», – отвечал я ему. Кажется, Глеб не такой идиот, чтобы садиться в тюрьму по такому поводу. А ведь даже обычная драка может привлечь внимание, которое ему совсем не нужно.

«Ты ничего не сделаешь, – заявил страх. – Ты терпел бесчисленное множество издевательств и стерпишь ещё столько же. Точка».

* * *

На следующий день Кадыков явился только к середине второго урока. Когда прозвенел звонок и класс высыпал в коридор, я почувствовал щелчок пальцем по уху. Руки мои начали мелко дрожать, но показывать этого было нельзя. Я развернулся.

– Ну что, Мих, рубашку постирал? Мамочка не придёт разбираться? – спросил Глеб с издевательской заботой в голосе.

Дрожь во всём теле усиливалась. Я резко помотал головой:

– Нет.

Глеб был расслаблен: его издёвки, как всегда, оставались без ответа. Опустив глаза, я двинулся мимо. Находясь сбоку от Глеба, я внезапно повернулся и резко заехал ему кулаком по голове. Удар пришёлся в ухо. Вышло не очень красиво, зато неожиданно и полновесно. Голова Глеба качнулась в сторону, и он в ярости развернулся. Я ударил второй рукой, целясь в нос, но Глеб отбил руку и схватил меня за горло. Я вцепился в его кисть, пытаясь разжать пальцы, а он второй рукой со всей силы ударил меня в лицо.

Для меня это было равносильно удару молота. Глеб разжал руку, коридор крутанулся вокруг меня, и я рухнул на спину.

– Ну ты и псих, – пробормотал он. Послышалась пара сдавленных смешков от окружающих, но на этом – всё.